Мы все за гей-парад. "Мы все" – это, конечно, гражданское общество. Симпатичные, мудрые, ученые люди. Люди, которым полагается иметь мнение. С детства наши родители, люди не менее симпатичные, с лицами путиловских рабочих, которые ввиду полного истребления генофонда под старость начали напоминать потомков удельных князей, внушали нам: маленьких надо защищать. Как увидишь, что Петеньку обижают, ты сразу за него вступайся. Так надо. То, что Петенька, при этом, мог стырить портмоне или насрать в песочницу стыдливо (нет-нет, мы бы сказали – вежливо) не сообщалось. Главное, что у Петеньки глазенки карие и ладошки врастопырку – так умильно. Так что трогательные чувства к сладенькому и слабенькому у нас в крови, с той самой песочницы, как и пятно на жопе.
Нас много. Мы – работники искусств, мастера культуры, деятели науки, товароведы, инженеры, домохозяйки . "Нет, сами мы, конечно, в норме,– сообщаем мы сразу, как бы оправдываясь. (Так хулиганы с понятиями разговаривают с беспредельщиками). Чтоб изначально было понятно: ну мы-то ого-го, мы ж просто за правду, за свободу. За других. – Наши сыновья – не педики. Глядите (на этих словах надо с гордостью тыкать пальчиком в окошко своего брежневского кооператива): всех телочек на Удальцова оприходовали. Дочери наши – тоже не лесбухи. Впрочем, не очень пока ясно, но глядите какие у них косы русые, глаза голубые, личики красные, как площадь, и сарафан до пят. Разве ж могут они, прастиоспади, сладострастно застыть в кунилингусе? Никак не могут. Совершенно такое невозможно. Но другие – имеют право. Это мы вам как женщины, говорим, как матери, как борцы и новаторы.
Жалко, конечно, что у товарища-женщины мало опыта. Как-то даже обидно, что сын ее не оказался все-таки гомосексуалом, потому что тогда защитница прав испытывала бы совсем другие чувства. Хотите знать какие? Пожалуйста. Много лет она бы догадывалась, и в догадках этих мучилась и страдала. Просыпалась по ночам и всхлипывая, убеждала бы саму себя: нет, все я выдумываю, все с ним хорошо. Потом, когда б она узнала (если б он ей, конечно, сказал), она бы двое суток рыдала, потом злилась на него, затем на себя. Потом, через пару месяцев, ей стало бы невероятно стыдно и обидно. Обидно за стыд. Представляете каково это стыдиться собственного ребенка? Но и это тоже бы прошло. И осталась бы лишь бесконечная печаль, в которой бы она жила всю свою оставшуюся жизнь.
Но у товарища женщины все не так. Как большинство борцов-пассивок (это которые умеют только болтать), товарищ-женщина имеет о проблеме гипотетические представления. Она просто с детства знает: Петруху врагам сдавать нельзя. Для оправдания Петрухи придумываются тысячи причин. В первую очередь – это причина номинативная. То есть причина ради причины. Она именна та – из путиловского детства, из подподушкинского Павки: маленьких в обиду не дадим. А почему, собственно, не дадим? С чего мы решили, что у меньшинства в любом случае должны быть не только все права, но и специальное почетное место на социальной лестнице. Как у пожарных или – скажем – врачей скорой помощи? С чего это у меньшинства просто по факту его малочисленной скандальности должны появляться привилегии, как у беременных или стариков? Почему, призывая узаконить гей-браки, требуя – иногда – даже их признания Церковью, мы не радеем за выдачу водительских прав слепым? Или не выступаем за повальное субтитрирование кино? Почему? Ведь слепые тоже хотят водить автомобиль, ведь крутить баранку и жать на педальки – это очень весело. Ну и "Обитаемый остров" в "Октябре" позырить тоже приятно. Нет, мы этого не делаем. В первом случае, мы – совершенно справедливо замечаем, что слепым место не за рулем, а в спецмагазинах сети "ВОСторг", а на глухих (положа руку на сердце) нам просто насрать. Давайте признаемся честно, граждане- защитники гей-парада: на самом деле нам совершенно наплевать на права меньшинств. Мы просто должны иметь мнение. И мнение это никогда ни при каких обстоятельствах не может совпадать с мнением большинства. Ведь переживать за глухонемых – глупо. Никто ж против не будет. Да, – скажут все, – точняк. Субтитры на каждую копию фильма стоят 200 долларов, двайте же срочно так и сделаем. И что? И наша милая, розовощекая матушка праведного семейства с дипломом филфака окажется в подавляющем большинстве. В серой массе. В говне. Нет! Такому случиться мы позволить не можем никогда. Отчего же мы не защищаем педофилов? – спрашиваю я. Почему они, как и гонщики–слепышки – угроза для общества, а геи – его роскошная прекраса? Бархатный бутончик на высохшем стебле человечества. Не понимаю. Вот, скажем, еще 100 лет назад в Америке отдать 12-летнюю девочку замуж за 40-летнего кузена считалось нормой. Даже добром. Праведным, добропорядочным поступком. Девочка быстренько осваивалась на новом месте, рожала дяденьке семерых карапузов и, "отжив свое", годам к 35-ти отбрасывала конёчки в окружении внуков и правнуков. Потом люди изобрели пеницилин, сообразили, что язва – бактериальное заболевание, научились даже пересаживать сердца, почки и глаза. Люди стали жить до ста и "возраст невинности" увеличился. Так, сами того не желая, наука с медициною превратили вчерашних добропорядочных отцов в развратников и подонков. В изгоев, в нелюдей. В отъявленных уголовников. Еще раз напоминаю: прошло 100 лет. То есть, когда Мандельштам начал писать "Камень" – это было нормой, а сейчас – преступление. Тогда же, когда Осип Эмильевич приперся в Тенишевское училище, на каждой петербургской аптеке висели плакаты: "Прекрасный кокаiнъ. Cильнѣйшее средство отъ усталости и головныхъ болей". Это было в порядке вещей, а сегодня наркомания – болезнь, а драгдиллеры – не аптекари, а рецидивисты. Отчего вы не защищаете их права? Ведь кокос и правда отлично стимулирует кровообращение в мозгу.
Мы часто ссылаемся на античность: мол мы не скот развратный, а – эллины. Александр Великий, – говорим мы, – был самый что ни на есть отъевленный содомит. И Ахиллес, и много кто еще. Я печалуюсь. Мне очень жаль и Александра, и Ахиллеса, и Париса и многих других персонажей голливудской мифологии нулевых. Скажите мне, положа руку на сердце, кто из нас знал в школе, что грозный основатель империи, дошедший до Афганистана, разрубивший гордиев узел был голубым? Никто! Сейчас об этом знают все. "Папа, когда я вырасту, – говорит мой шестилетний американский племянник моему брату, – я выйду замуж за Пола. Пол мне рассказал, что сейчас это можно". Джошу рассказал Пол, Пол увидел это по телеку, и тут же в их маленьких бессмысленных мозгах родилось представление о норме. О правиле. О том, что такое хорошо, а что такое плохо. Почему мы, маленькие любители античности, не призываем друг друга построить в каждом городе по колизею. А чего нет? Так было ржачно. Гладиаторы выпускали друг другу кишочки, африканские львы раздирали еврейских женщин с младенцами, аппетитно похрустывая хрящиками детских ножек. Такая была умора – обалдеть. А еще была отличная традиция в Спарте (помните?) – с чувством глубокого удовлетворения сбрасывать никчемных детишек со скалы. Так клево было. А еще была отличная в России традиция по защите меньшинства. Называлась – крепостное право. Это когда 50 миллионов лохов батрачили на полмиллиона отупевших помещиков. Не на ту звонкую александровскую аристократию в аксельбантах (такую красивую, что ей хочется простить все ее тупость и жестокость), а гоголевский уездный навоз. На всех этих плюшкиных, коробочек, собакевичей и маниловых. Ну, и – ясное дело – главным борцом за права меньшинств была Екатерина Великая. Выдающийся демократ своего времени.
Меньшинство. С тимуровского детства мы считаем себя обязаным ему помогать. Мы уверены, что быть с обиженым – это красиво. Но при этом мы совершенно не отдаем себе отчет в том, что любое меньшинство, как вирус, как грех, шаг за шагом затягивает нас в пучины совершенно непредсказуемого зла. Происходит это медленно, конечно же по "благим намерениям", от доброты душевной. Еще 20 лет назад в СССР за мужеложество полагалась статья, потом ее отменили. Затем начали открываться клубы. Один из них появился в бывшем театре киноактера, другой – в каком-то ДК. Сейчас таких клубов в городе 12. Для сравнения в Стокгольме – 3, в Бомбее – 2. В Шанхае – 1. И так шаг за шагом мы уже в самом сердце блевотной толерантной пади. "Я понимаю Ирочку Понаровскую, – меня тоже бросали мужчины", – сообщает Борис Михайлович Моисеев своим поклонникам со страниц центральной прессы. "Голубая луна" почти год держалась в чартах, все бухгалтерши Гомеля и Ухты плакали при появлении своего кумира, а зал "Радио Сити Холла" в Нью-Йорке вставал на его выступлении.
Нас засасывает, но мы отказываемся в это верить. Напротив, нам кажется, что мы бодро шагаем в рай. К настоящему сказочному обществу, где все равны, где нет злобы и боли, где негры возглавляют сверхдержавы, а инвалиды играют в баскетбол.
"Если не разрешить геям жениться (выходить замуж?), они не смогут завещать друг другу свои стринги и легенсы", – переживаем мы. Мы не можем не переживать. Если мы перестанем: нам уже не будет пути в сказочное будущее. В сонм демократических держав. В солнечный клуб. На Олимп. Я тоже, знаете, очень переживаю. Особенно за тех удивительных геев, которые прожили друг с другом долго и счастливо и померли в один день. Но поскольку таких я не видел, то и переживаю не сильно. Более того, мне просто интересно: обладает ли кто-то статистикой совместной жизни гомосексуальных пар, и влияет ли на срок их совместной жизни решение вступить в брак? Я утверждаю – нет. Нет и еще раз нет. Пидорские пары разваливаются в любом случае и редкие исключения (построенные как правило на совместных собственности и бизнесе) лишь подтверждают правила.
Но мы все равно переживаем. И, переживая, оказываемся по горло в грязи и грехе. Я не знаю что должно произойти, кто должен снизойти, чтобы вытащить нас оттуда. Самим нам оттуда уже не выбраться. Но мы и не стремимся. Грех затянул нас окончательно. Возврата нет. Уже захлебываясь, мы требуем разрешить гомосексуалам усыновлять детей, требуем дозволить им совокупляться на улице Горького, требуем венчать их в Архангельском соборе. Мы требуем, требуем, требуем.
Требуем, конечно, не для геев. Нам на них, как и на глухих, насрать. И не ради мифической демократии. Мы ее никогда не видали, а если увидим, – ужаснемся. Это?! Демократия?! Не врите!!! Мы требуем для себя. Мы просто не можем жить в покое. Нам надо бороться с народом, с собой, со страной.
Мы, как Есенин, жаждем большого взрыва, потому что только в нем, в этом бумбоксе, в этом бунте, в кровищи нам красиво и интересно.
Овсом мы кормим бурю, Молитвой поим дол, И пашню голубую Нам пашет разум-вол.
И мы дождемся. Увидим. Пройдет лет 20-30, и пидоров снова начнут сажать на кол. Не будет никаких клубов, ситжесов, поцелуйчиков у Политеха. Не будет ничего, потому что у человечества есть нравственный порог. Оно беснуется, беснуется, а потом – бац! – схлопывается. И становится консервативным и злым. Жестоким и мощным. Оно исторгает из себя всю эту грязь и сперму, которую мы называем свободой. Так было всегда. Так будет всегда. И случится это из-за нас. Мы и убьем-с. Мы сами. И никто другой! В сущности пушкинская сказка "О рыбаке и рыбке" про нас. Мы требуем всего всего, вседозволенность принимая за свободу, а нормы морали – за тоталитаризм. Мы считаем, что только нам – лично – дано право судить, что дозволено, а что – не очень. Какой уж там Бог? Бога – нет. И не сметь рассказывать нашим детям эти сказки. Действительно, а на хрена ж мы тогда высшее образование свое получали, обществоведение сдавали, "Манифест" и прочую гадость? Мы ж – умники, а все остальные – мусор, биомасса, электорат, страдающий православием головного мозга. Не допустим! Как скажем, так и будет!
